БУКВИТЕ - САЙТЪТ ЗА НОВА БЪЛГАРСКА ЛИТЕРАТУРА

100 ИМИДЖЕЙ ФУДЖИ - 12 - ЮРИЙ ЯКИМАЙНЕН

Любомир Георгиев Занев (любомир)

Раздел: Произведения на руски език  Цикъл: ЮРИЙ ЯКИМАЙНЕН - тексты в оригинале на русском языке

100   ИМИДЖЕЙ   ФУДЖИ

Какая-то ушлая тетка из магазина в Синджюку продала мне телефон. Она еще, помню, спросила: «А вам с камерой или без?».  «Вот хорошо, - подумал я, разглядывая уже на улице только что приобретенную вещь, - теперь, значит, я получаю возможность не только звонить, но и при случае делать снимки, тем более, что никакой фотокамеры в поездку с собой я не взял»…

 

     И, надо сказать, что в первый же день я заполнил чуть ли не всю обойму, то есть отведенную под это дело дигитальную память, которая в том телефоне составляла ровно сто фотографий.

     Например, отдельную серию посвятил такому понятию, как «ленточный суси». Ты сидишь в суси-баре, а мимо твоего носа движется лента, на которой тарелки, на которых дефилируют суси. Тарелки обычно бывают трех  видов, разного цвета. Соответственно цвету разнятся и цены. И ты, как охотник, поскольку вот-вот уедет намеченное тобою,  выхватываешь то одну, то другую… И при этом, если приспичило, например, пива, то громко кричишь: «Иппон биру, кудасай!» - «Одно пиво, пожалуйста!». А если не хочешь пива – пей, на здоровье,  бесплатный отменного вкуса зеленый чай (для чего имеется чаепровод), макая суси в бесплатный соевый соус и заедая бесплатным имбирем, который освежающим своим действием служит, как известно, для разделения вкуса. В каждой тарелке по паре суси и стоят они всего ничего…

     Не преминул посетить и район так называемых сомнительных удовольствий,  Кабукичо, где тоже сделал серию фотографий. Впрочем, надо сказать, несмотря на репутацию данного места, очень невинных: 1). Веселые вывески, на которых раскрепощенные топлес-девицы во всей природной своей красоте.  2). Реестры и цены на разные виды услуг. 3). Одетые в черные тройки привратники, вполне бандитского вида и просто один в один напоминающие карикатуры,  на которых изображают служителей ада…

     Конечно, я сфотографировал свой отель, и свою комнату в нем. Деревянные, в два яруса нары, матрас, одеяло, подушка – вот и все удовольствие под названием «дормиторий», или иначе спальное место, или ночлежка… Правда, в ногах устроены полочки, на которые очень комфортно класть различные мелкие вещи.

Если случится землетрясение, то по закону физики я упаду на кого-то, а не кто-то со всем своим скарбом провалится на меня, поскольку место мое на верху. Окно раздвижное и я убедился, что в случае чего я смогу выпрыгнуть и в окно. Здесь нужно думать об эвакуации. Внутри отеля сирены. Со второго этажа вниз, с галереи, на которой мы обычно сушим белье и проветриваем постели, вниз ведет металлический трап. На тот же, как я понимаю, экстренный случай.

     Вообще, этот гостевой дом напоминает корабль, причем, местами, больше военный. Узкие коридоры и комнаты по сторонам похожие на каюты. Плюс сюда жестяные, на множество кранов, армейского образца рукомойники, а также места общего пользования, и общая комната отдыха. Хотя, надо сказать, все устроено без какой либо тени скаредной экономии. Электричество здесь горит, где надо и где не надо, и ночью, и днем. Не жалеют ни туалетной бумаги, ни моющих жидкостей и порошков. В общей кают-компании, или в холле, удобные и не слишком продавленные диваны, большой телевизор, длинный обеденный стол из темного дерева. Имеется также все для бесплатного Интернета и небольшой книжный шкаф полный  разных журналов, комиксов, словарей, и, что еще мне сразу понравилось, с не малым  количеством свободного алкоголя, подаренным прежними постояльцами-«пассажирами» всем оставшимся «на борту».

     Соседями у меня  французский студент (Борис) и четыре японца: Таро, Сотаро, Юуске, и еще некий очень тихий и незаметный абориген. Юуске заметный. Всюду он сунет свой кнопочный нос. Когда я появился, он пытался играть на трубе. Потом, видно, нашел в магазине экзотических инструментов небольшой грубый ящичек с изготовленными явно кустарным способом металлическими пластинками, за которые, если подергать, то они, вибрируя, издают довольно приятные мелодичные звуки. И даже тягучие, поскольку ящичек, соответственно, как и положено, резонирует их. Изобрели же это сокровище, мне сдается, какие-то дикие племена… Откуда ни возьмись, к нашему Юуске заявились хиповатого вида друзья-щелкоперы и давай при помощи этого ящичка, флейты и барабанов изображать в общей гостиной вечерний концерт. Потом напились и завалились в нашей и без того переполненной комнатенке, которая, как я убеждаюсь все дальше и дальше, напоминает проходной двор.

     Француз, Борис, по виду живой скелет, он и ходит даже с открытым ртом, койко-место которого тоже, кстати, находится на верху, заказал себе девушку по каталогу и провел с нею ночь. Впрочем, из-за их занавесок не было слышно ни звука. Это не то что, конечно, как в случае с одним моим другом, который познакомился с девушкой в поезде и затащил ее к себе на верхнюю полку в плацкарте. А чтобы остальные пассажиры оставались в неведении, он занавесился простынями. Дело происходило средь белого дня и все пассажиры, каждый по-своему реагировали на звуки, доносившиеся с ложа любви. Одни возмущались, другие подбадривали, третьи давали советы, четвертые улюлюкали и свистали на все лады, как если бы это были фанаты, и их команда, к примеру, забила гол…

     Но, возвращаясь к Юуске, надо отметить, что он выступил несомненным инициатором и продюсером тех гастролей. Скорее всего, он и станет в будущем менеджером или политиком. Любит все время давать указания и чего-нибудь организовывать. Так, однажды, на общей кухне, на одном из столов, появился довольно объемистый пук зеленых и сочных стеблей, и к нему прилагалось пространное сообщение на японском за подписью Юуске. Он давал всем понять, что это подарок, что стебли полезны, что в них весьма много ценнейших активных веществ. Я приготовил себе несколько штук… Несло меня тоже несколько дней. Кроме того, до меня довольно скоро дошло, что это был обыкновенный лопух, и я даже обнаружил то место, где Юуске его нарвал. За нашим отелем. Заметил я также и то, что никто, кроме меня, вовсе не прикасался к тем стеблям, и они там лежали долго и тихо, пока вокруг не стали летать тучами мелкие мухи. Тогда я взял и незаметно выбросил их… Через какое-то время Юуске меня спросил:

   - Ну, ты пробовал стебли, которые я подарил?

   - Пробовал, пробовал, - ответил я.

   - А куда они делись? Ты все, что ли, съел?

   - Все, съел, конечно…

   - Ну и как они были по вкусу? Я-то сам, знаешь ли, их не пробовал…

   - Да вкусные, вкусные…

     Потом он отправился добровольцем чего-то делать, куда-то в сельскую местность. Вернувшись, рядом с отелем разбил небольшой огород, причем, посевную он проводил по распечатке из Интернета. Всходы его довольно быстро взошли. Появилось и множество сорняков, но он и не думал заниматься прополкой. Может быть, он не до конца прочитал ту инструкцию из Интернета? Устроился на работу в бар и сразу же в общей комнате вывесил объявление-приглашение. Трубу он забросил, но начал в свободное время играть на гитаре.  

     В отеле немало живет иностранцев. Англичанин-верзила, чопорный и большого мнения о себе. С его слов он любит общаться с людьми («комьюникейд вив пипл»), хотя я этого не заметил…Девушка - новозеландка, с глазами удивленного кролика. Преподает в поте лица в какой-то школе английский…Два молодых человека из Южной Африки, представители тамошнего белокожего меньшинства. То ли они актеры, то ли они модели, то ли кто-то еще. На вид же они похожи на прохиндеев…Сотрудник некой совместной компании стройный светловолосый швед. Как он пояснил, мать у него эстонка, так что он, наверное, наполовину эстонец. Человек-гора из Нью-Йорка, предприимчивый афро-американец. Любому желающему он может на коже своей жужжащей машинкой выбить татуировку… Имеются и другие. Но, в основном, наш небольшой отель населяют японцы. Их наберется десятка два. Одинокие, но есть и семейные. Обычно они тихо сидят по своим закуткам и, скажем, на общей кухне, или, тем более, в общей гостиной многие не появляются никогда. Но бывают и исключения. Молодая японка Эми любит, чтобы вокруг вертелись мужчинки, и они вращаются подле нее. К примеру, Борис уже в третий раз изготовил торт и всех желающих угощает. В процессе такого общения на фоне глуховатых токующих голосов слышен ее звонкий тоненький хохоток…

     Но больше всего меня занимала одна семейная пара. Очень типичная в своем проявлении, как я понимаю. Волей-неволей я не раз наблюдал их совместный ужин в гостиной. Он начинался с того, что муж (даннасан) был чем-нибудь недоволен. Недостаточно подогрелись, к примеру, куриные крылья. Она (окусан)бежала к микроволновой печи, накаляла, и прибегала… С каждой съеденной порцией он становился добрее. Она же делала вид, что обжигается: «Ацуй-ацуй! Горячо-горячо»… - пищала с открытым набитым ртом. Вероятно, тоже показывала характер. Но тут же хвалила, говорила, то есть скорее даже пищала, что очень вкусно: «Ойши-и-и!»… То есть такая смесь вредности и внушаемого уважения… «Они простые, как веники, - думалось мне. – Но с другой стороны не всем же быть утонченными»…

     Утром я покидаю тихую пристань. Не преминув предварительно бросить любовные взоры на сад, который собственноручно разбил и засадил добытыми разными правдами и неправдами, мною цветами. Кое-какие купил, но многие я раздобыл в одном тепличном хозяйстве, близ протекающей не так далеко от отеля Тамагавы-реки… Правда, рабочие тех теплиц долго не понимали для чего иностранцу выброшенные ими в контейнер для мусора пусть и живые, но совершенно не нужные им цветы. В общем, или я их убедил, или они просто махнули рукой, но цветы вот они, в виду моих окон, сбоку отеля, все до единого прижились. Кроме того, сад живописно украшен камнями…

      По одному из узеньких переулков, выхожу на прямую дорогу, ведущую в сторону станции Инокашира-коэн. Девушка, симпатичная, очень типичная, разодетая в платье не платье, в халат не халат,  а может быть в лапсердак .И еще отовсюду рюшки торчат. И еще поддевка. И кацавейка, а то и ермолка. То есть много на ней по последней, видимо, моде надето всего. Непонятно чего. Она кривоногая, и колченогая, на полусогнутых - туфли слишком большие, и каблуки высокие, с каждым шагом с пятки спадают - самозабвенно копытит асфальт…

      Вот семенит старичок с картой в руке. Явно желает куда-то успеть. Может быть, он потерялся? Может ему объяснить?.. А вон и второй, и третий…  А четвертый и вовсе в майке, в трусах!.. И тоже в панамке и тоже с картой в руках…Да у них тут вялотекущий забег, или иначе спортивное ориентирование. Вот оно что… И, действительно, догадка моя подтверждается, ибо у самой станции, ближе к полицейскому пункту, для старичков установлен стол, где их освежают напитками. А выбегают они из парка Инокашира-коэн, по которому, видимо, тоже проложен маршрут…

     Ну а в парке самом, как всегда в выходной, веселье в разгаре! Там усиленно отдыхают.

     Мальчишки у мостика, где из озера вытекает ручей, ловят мальков.                        

     Запыхавшаяся маленькая толстушка с сачком подбирается к присевшей на стебелек стрекозе…

     Дядя солидный и лысый, на коленях его возлежит собачка, качается на   качелях, как заводной…

     Сидят перед своими скатертями с разложенными на них товарами продавцы мелочевки…

     Мучает скрипку явный дебил. Но временами на него, видно, что-то находит, или лучше сказать нисходит, и тогда кое-где у него выходит все-таки складно…     

     Мучителей инструментов здесь очень много. Но, кстати, встречаются и умельцы. Есть даже которые чего-то там под гитарки покритиковывают, а сами как бы при том говорят, то есть при помощи интонации, поясняют: «Да мы ребята сами-то неплохие. Нам просто хотелось повеселить. И потом  деньжата нам тоже нужны»…

     Есть и матерые профессионалы. Вот из кустов выбегает с банджо дядек. И будто разгоняя шарманку-движок, затевает дорожную песнь. И впечатление сразу такое, что до того он сидел в кустах и чего-то квасил, а, закусив, еще не до конца прожевал. На самом же деле, этот жилистый, загорелый человек в майке, подражая языку дальних прерий, и отменно изображая, отдается своему банджо и губной гармонике самозабвенно. Энергичный донельзя, он временами даже подпрыгивает, и лабает, чешет про жизнь, про дорогу, про женщину, что его самого, или его героя, или меня, или вас где-то ждет. То ли мы с ней расстались, то ли мы едем к ней, и при том мы так ее любим, что уже заранее говорим: «Спенд олл май мани, беби, спенд»… («Да трать ты все мои деньги, беби, трать»)… Зовут исполнителя Харумичи Канбаяши, а псевдоним «Брум Дастер Кан». В этом «бруме» слышится брумканье банджо…Проходя мимо него, утирающего с усов пот, я ему говорю:

   - Представляешь, я видел тебя на огромных телевизионных экранах в «электрическом городе», в Акихабара. Там были какие-то выдержки из твоего концерта. Ты выступал там даже с оркестром… Я очень рад.

   - А я рад тому, что когда ты со мной знакомился, помнишь, месяц назад, ты же не знал, что я знаменитый, и, тем не менее, наговорил мне множество теплых слов. И это, знаешь ли, многого стоит… А что касается выступлений в парке, то не мне тебе объяснять, что есть такой род общительных и веселых людей, вроде меня, и смею думать, что и тебя, которым, в общем-то, все равно, сколько у них будет зрителей, слушателей или читателей. Главное, выступать…

   - Ка-а! Ка-а! – по-японски каркают черные вороны, сгрудившиеся на ветках, нависающих над водой. С интересом поглядывают на исполнителей и отдыхающих.

Ни с того, ни с сего из воды вылетает огромный карп. И тут же мощный шлепок – погрузился в родную стихию. Возомнил себя либо летучей рыбой, либо дельфином.

     По озерной глади желающие раскатывают на лодках и водных велосипедах. Причем, я заметил, что если это парень и девушка, то она, надрываясь и упираясь      гребет, а он, скромно сдвинув колени, сидит себе на корме, искренне, кажется, убежденный, что доставляет ей удовольствие…

     Водные же велосипеды сделаны в виде стилизованных лебедей, и отдыхающие как бы находятся внутри них. Конечно, сами эти сооружения – верх безвкусицы, кича, тем более, скажем, когда они, погромыхивая педалями, появляются на фоне цветущей плакучей сакуры, что благородно склонилась над берегами… Но кто нам сказал, что в этой стране все должны быть такими уж  чувственными и понимающими? Здесь много всего, и людей здесь много, и разных… Да и детям, по всему видно, безумно нравится находиться внутри этих чудовищ, бездарных грубо сработанных и не раз перекрашенных «лебедей»…

     Как всегда, особенно в выходной, на мосту небольшая толпа. Любуются туда-сюда ходящими карпами-«коями», а также утками-мандаринками, просто утками,

черепахами. Среди «коев» имеются, как разноцветные разукрашенные «хигои», так и их генетические прародители, бурые, не расцвеченные «магои»… Удивительные эти создания: глазки в кучку, почти что на лбу, рот их открыт и выпячен до невозможности, тянут губищи наружу красавцы «хигои-магои», и в ожиданье еды смотрят вполне осмысленно, знают, что кто-нибудь из посетителей обязательно купит в ближайшем киоске специальный кулек и будет бросать им любимые хлебные катыши. И вид у них настолько достойный, солидный, что, кажется, будто они  достигли уровня кистеперых и вот-вот, отбросив лишнее оперение и чешую, выйдут на сушу…И приоденутся в специальные бизнес-костюмы, и обязательно белая рубаха «вайшацу», и, конечно, галстук «некутай», и поступят на работу в какую-нибудь компанию («кайшу»), станут, стало быть, «кайшаинами»… И будут точно также, то есть по-прежнему, разевая рты и поблескивая рыбьими глазками, претендовать на достойное к себе отношение и на жратву, в не зависимости от приносимой пользы и от уровня интеллекта ( «ай-кью»)… Размышления мои прерывает хлопанье крыльев. На поверхность воды, у моста, приземлился изящный баклан… Баклан питается рыбой, но карпы нашего парка для него слишком большие. Как бы они сами не съели его…

   - У! – восклицает, рядом со мной стоящий лысый крепыш, и, обращаясь ко мне, повторяет:

   - Митэ, митэ! Сорэ-ва у-ва дэс… - «Смотри, смотри, это баклан», потому что по-японски «у» - это название данной птицы. Лысый субъект удивлен, скорее всего, тому, что баклан появился здесь, в глубине мегаполиса…

     Баклан - знаменитая птица. В иных местах их используют для рыбной ловли. На горло птицы надевают повязку. От повязки идет бечева к мастеру ловли. Баклан ныряет и возвращается с рыбой. Мастер достает из ее зоба добычу и отправляет за новой, еще и еще. Повязка не позволяет птице глотать крупную рыбу, но мелкую, сколько угодно. Такой мастер, бывает, манипулирует двенадцатью птицами одновременно, причем специальная бечева из витой кедровой пеньки прикреплена только на пальцах одной руки. Другой же он должен следить, чтобы нити не перепутались, иначе птица не сможет вовремя всплыть…

   - Омоширой дэс нэ! – говорю я лысоватому крепышу. – «Ну интересно же, да?»

   - Соо, дэс нэ-э! – с готовностью соглашается он… Но понимает, естественно, все по-своему. Он тоже, кажется, как и я, уже пригубил сакэ, и ему охота поговорить, и он рассуждает на тему «где же, в каком уголке нашей планеты японцу, кроме Японии, жить хорошо?»… Он упоминает Австралию, как будто бы районы Ванкувера и Калифорнии, и еще ему почему-то понравился Амстердам… И мне, в общем, стоило большого труда избавиться от него…

     Или вот еще один вид, еще один «имидж», как говорится. Я замечаю, что от летнего театрика парка в мою сторону движется некто в панаме, в жилетке, в которой, как у Панурга из незабвенной книги Рабле, множество всяких карманчиков и карманов, обвешан фотографической аппаратурой… Я было вздрогнул, поскольку это напомнило мне моего друга, приятеля, из Йокогамы, Хироши Фуджии. Который тоже фотограф, и точно также обвешан аппаратурой, и в такой же, отнюдь не дешевой, жилетке, и в такой же панаме… Вот сейчас мы обнимемся и пойдем обмывать нашу случайную встречу… Но оказалось, что этих вялотекущих «хирошек», как и ковыляющих по дорожкам парка престарелых спортсменов, здесь было хоть пруд пруди… Это все те же в прошлом несчастные «кайшаины», и даже «шачо», президенты компаний, которые, выйдя на пенсию долго думали, чем бы заняться, хотели придумать себе какое-то «хоби», то есть от английского «хобби», и вот, наконец, осенило заняться фото, и накупили себе всего, а фотографировать не умеют… И у них здесь как бы сборище, как бы кружок. Скажут им: «Фотографируйте ветку» и они щелкают, как заводные. Скажут им: «Фотографируйте «коев»! Отобразите, как эти «кои» своими телами пишут в водном пространстве знаки хираганы (азбуки), а то и скорописные иероглифы! Вот вам глубокая мысль!»… И они, наши фотографы, рады стараться… Своих-то мозгов уже мало, или совсем уже нет… Между прочим, мастер своего дела, Хироши Фуджии курирует подобных аж несколько групп.

    

     Или вот еще один вид, один «имидж», если угодно. Который в эту свою галерею фотографических впечатлений ты мог бы и не включать… Но почему бы и нет, особенно, если учесть, что без этого вся картина выйдет неполной и даже тебе самому не слишком понятной, то есть пора внести, наконец, хоть какую-то ясность и объяснить, откуда все эти брожения по окрестностям, да близлежащим паркам, и лингвистические тренировки, и все эти поездки по одним и тем же, по которым ездил, в былые денечки, линиям электричек, и не пора ли закончить когда-нибудь прятать и прятать от всех свои настоящие чувства и боль?… Да сколько же можно мотаться на станцию Коэнджи и оттуда пешком, чтобы стоять, вот так, как последний дурак, у школы, где, возможно, в одном из классов постигает науки твой сын?..  Причем, у школы по каким-то параметрам той, а может быть и не той… Обретаться на стадионе, у той же школы, где, конечно (ну, конечно, прямо сейчас, как раз в данный момент) он с друзьями играет в футбол… На приснопамятном стадионе, где когда-то и твоя боевая подруга-жена во время каких-то народных гуляний отплясывала, и приплясывала, и плавно двигалась под характерную музыку в кимоно… То ли они там, изображая крестьянок, сажали, а после и собирали рис, и вязали снопы, и молотили, и веяли; то ли они кружили, как птицы, то ли представляли цветник и тут же трепетали широкими рукавами, распускаясь бутонами, или дрожали как листья, как лепестки…

      Да сколько же можно смотреть во все глаза на играющих мальчуганов, среди которых, очень возможно, играет и он?. Но ты не видел его уже где-то одиннадцать лет… А не он ли, вон там, как раз принимает и отбивает так лихо мяч, вон тот, который более светлый, чем остальные ребята?.. И черты, кажется, европейские…

     Да утри ты свои слезы, болван, и кончай ты прикладываться бесконечно то ли к очередному баночному коктейлю, то ли к упаковке сакэ…

     Да кончай ты стоять и у выхода из метро, что носит название Хигашикоэнджи… Откуда вываливает очередная толпа… Безликие, или будто безликие роботы-«кайшаины», веселые шустрые школьницы, что щебечут, хохочут, и при расставании напевают друг дружке «бай-баай!»… И деловые импозантные женщины… Может быть, и она, жена твоя, среди них?..

     Да кончай ты мотаться практически каждый день в самый здесь крупный универмаг, и бродить там, как по музею, среди развалов продуктов совершенно не нужных тебе, и покупая в конце концов только разве опять же все ту же банку коктейля или сакэ… А шляешься там потому, что ты рассудил, что поскольку живут они в этом районе (узнал от бывших соседей), то есть надежда увидеть их… Даже и тещу, «маму», в конце-то концов… «Комбанва, окаасан» - «Добрый вечер, мамуля»… Представляю, как удивится. И зигзагами побежит-побежит, спотыкаясь, обратно в район, заметая следы. Уверен, что, в основном, это ее идея была обрубить все концы, и даже адрес сменить… Да сколько же можно бродить и лелеять надежды?..  

     И вот ты однажды решился. Пришел в самый главный офис района, где за стойкой чиновники, «какариины», и стал им чего-то там говорить о том, что, мол, жил когда-то чуть ли не по соседству, что несправедливо как-то выходит, ни с кем, ты, в общем-то, не разводился, а тебя бросили, развели, просто прислали выписку из семейной книги, и более ничего…Что ты бы хотел бы хотя бы увидеть сына, найти…

   - Иностранцам не подаем, - был жесткий ответ.

   - Ах так! – возмутился ты. – Да кто же здесь иностранец? Может быть данный «какариин»?! Да понимает ли он, или нет, или надо ему объяснить, что живем мы не на разных планетах, но на одной?! На одной и той же! И с этих позиций, с позиций Высшего Разума, по большому счету, нет никаких «гайджинов», как он выражается, нет никаких чужестранцев! Жаль, что ему в его школе не объяснили…

   - Смотри-ка, - усмехнулся чиновник. И, обращаясь к другому, в такой же рубашке «вайшацу»,  и неизменной «селедке» на шее - «нэкутае», и с такой же биркой на левой груди, где иероглифами прописаны имя и должность:

   - Смотри-ка, - произнес он, указывая на тебя, - космополит…

   - Да, конечно, космополит, причем безусловный космополит! Но вы же хотите это представить в обидном для меня смысле! – говоришь ты. – Ты же видишь презрительное лицо, и кривую усмешку, и слышишь его интонацию… Так…А теперь они на всю жизнь пожалеют, что именно ты завалился к ним! Ты сейчас запишешь их имена, и начнешь разворачивать дело!.. И об оскорблении в том числе! И так далее!.. Лично каждый ответит!.. И тогда мы посмотрим, кто здесь «гайджин»!..

     И ты достаешь блокнот, и начинаешь записывать их имена: «Так… Значит первый Ямашита, то есть «подгорный»... Другой приятель, которому он представил тебя, Каваками-кун, то есть «товарищ Истоков», поскольку «каваками»  значит «верховье реки»… А тот, кто уже к вам  спешит, такой солидный, одутловатый, самый опытный и больше всех исстрадавшийся на работе, по фамилии Кавагучи, значит «устье реки»...

     Его была должность «начальник отдела». Он спокойно до времени наблюдал, и, видно, не в первый уж раз, за развитием боя, хорошего доброго благородного, благоверного своего сотрудника, с очередным сумасшедшим каким-то безродным «гайджином», и, в конце концов, понял, что всем будет лучше, если схватку решить полюбовно, что пора скандал прекратить и уста свои отворить: « В чем проблема? Не волнуйтесь и успокойтесь. Давайте спокойно во всем разберемся»…

   - Уволю!.. Всех уволю! – продолжал кипятиться ты, а ушлый и опытный хитрован, Кавагучи, увлекал тебя из отдела:

   - Пойдемте, я вас познакомлю с юристом…

   - Да-да, - согласился с ним, - только парочку фотографий на память, на всякий случай… Может быть, пригодится… (Сработал затвор…Растерянные физиономии писарей: Каваками, Ямашита)…

    

     Или вот еще один образ и вид… Кто-то уставился на меня. И постепенно доходит, что я где-то в джунглях, в бурьяне, причем под мостом, у самой, играющей в лунном свете воды… На ум приходят стихи все той же, которую я ищу, и которую каждую ночь я вижу во сне: «волшебная рыба/ выплыла/ из аквариума/ из солнца/ из зелени/ Ухаживает за мной/ Спящая птица/ вылетела/ из комнаты-клетки/ из толстой книги/ из белой лилии/ Взяла меня в лес/ Юра! Ты упал в чудесное болото/ Сколько тебе лет?/ Как тебя зовут?»… Значит, очень возможно, что я просто сплю и все, что теперь наблюдаю, представляет собой самый обычный, усугубленный тем более возлиянием, и еще стрессом, сомнамбулический бред?.. А может, я уже умер? И снова родился в Японии, ибо, если где-то детишек приносят птицы, где-то находят в капусте, то в этой стране, как правило, под мостом… Пробрался, значит, самым легальным образом, без каких бы то ни было виз... И вот теперь отдыхаю (о, счастье, счастье!) пока в ожиданье семьи…

     Но откуда взялись эти глаза, неотрывно и тускловато глядящие на меня? Будто два габаритных огня … Меня обнимает прохладная жуткая тьма… И это странное темное уплощенное существо (я угадал существо), оно совсем рядом, правда, видимо,  к счастью, не на моем, а на том, заросшем быльем берегу…Но речка-то узкая, можно перешагнуть… Тело  огромное… Такое проглотит и не моргнет… Я различаю в наплыве лунного света и округлую морду… И даже чувствую что-то вроде недоброй улыбки… Мне ли, мнемоническому натуралисту, любителю ирреальных экзерсисов и запредельных  экскурсий, его не узнать?.. Это известный науке зверь - Исполинская Саламандра (Andrews japonikus)… По-японски зовется, как «сансёуо» и содежит в своем названии иероглиф-«рыбу». Как и касатка, «сяти», и «кудзира» - кит, и крокодилы… И такое наличие образа сразу относит не  столько к области систематики, к древнейшим наивным попыткам, но говорит нам об общем для данных существ, о некоем абрисе, о «рыбообразии»…

     Но что-то у меня запершило в горле, или нет, защекотало под горлом… Какие-то нежные прикосновения и будто бы дуновения… Неплохо было бы это дело запить… И тут же внезапно мелькнула догадка, трезвая мысль и я резко смахнул рукой нечто, мохнатое, что за долю секунды до этого путешествовало по мне…   Включил телефон и прямо под своими ногами, увидал ощетинившуюся и  ошарашенную от света дисплея и от падения, сороконожку, двадцатисантиметровую сколопендру (!), ядовитый укус, которой, если и не смертелен, то ногочелюсти с коготками ее таковы, что могли бы запросто и прокусить кожу, и причинить мучения…

     Пулей выскочил из-под моста. Перелетел через перила, отделяющие заросшую заповедную реку от остального привычного мира. Слышал, как что-то мощное ухнуло в воду. Скорее всего, то была Исполинская Саламандра, и, кажется, кто-то, проходивший как раз по мосту, от ужаса сдавленно вскрикнул, шарахнулся и побежал по тропе, и дробный стук каблуков вскоре затих где-то в кварталах частных домов…

     Осмотревшись под фонарем, я отметил, что свой еще недавно приличный костюм («бизнес сюч»), купленный мною для телевизионных и киносъемок, извозил я изрядно… И еще я заметил, что стою как раз у плаката, на котором четко и ясно было написано: «Осторожно, в темное время в данных местах возможны маньяки»…

     Но оказалось, чтобы извлечь из аппарата все эти «имиджи», как они в нем обозначены, и сделать из них фотографии, нужно было мне еще прикупить и японский компьютер. Ничего не поделаешь – всучили, значит, такой телефон. Нет,  мегабайтов и пикселей, и всяких функций в нем предостаточно, и, скорее всего, что это я сам поспешил, выбирая модель, но могла бы и та же быстроглазая тетка из магазина в Синджюку, что-то мне прояснить…

     Однако, я не обиделся, не растерялся, не приуныл, а подумал, что все это к лучшему, и что все равно я продолжу, как стало модным сейчас говорить,  свои фотосессии, замещая какие-то снимки, и в конце концов у меня останутся самые значащие и интересные. Пускай галерея из ста фотографий станет как бы моим дневником, который впоследствии ничто не мешает мне превратить в записки, заметки, или в рассказы, которых вовсе не обязательно должно быть именно сто.

     И вся эта история с аппаратом тоже, пожалуй, из области тех удивительных совпадений, которые так подозрительно часто случаются в жизни. А не только, скажем, из-за влияния живописца и рисовальщика, и плодовитого мастера ксилографии, слишком известного и, можно сказать, вездесущего Хокусая,  с его серией «Сто видов Фуджи», или «100 стихотворений и 100 поэтов», или, опять же, «36 видов Фуджи», или  «Тысячей видов моря»…


 


2008-01-20

Питай знаещите

Специалистите в областта на писане, издаване и продаване на книги, ще отговорят на вашите въпроси

Абонамент

(скоро)

Сбъдни мечтата си, издай своя книга! Мечта за книга"(http://dreambook.bg)